Юрий Половников (polo79) wrote in lj_live,
Юрий Половников
polo79
lj_live

Мост между есть и нет

В документальном фильме «Мост» рассказывается о самоубийствах, совершённых на мосту Золотые Ворота в Сан-Франциско. Эти истории – прямая речь; они восстановлены со слов очевидцев и родственников и друзей погибших. Когда я смотрела, у меня было очень сильное чувство того, что это место – чёрная дыра, осязаемый переход из мира живых в царство мёртвых.

Камера показывала много людей на мосту: они гуляли, фотографировались, свешивались через перила, и вдруг кто-то – ничем не приметный издалека – перелезал через ограждение, застывал перед 4 секундами падения и делал шаг.
И находились потом люди, которые обращали на этого человека внимание, даже что-то говорили ему. Близкие помнят все мгновения до и после. И череда предшествующих событий перестала быть обыденностью и случайностью. Их воспоминания тоже мост – мост между есть и нет.

Две вещи запомнились мне особенно. Они не главные, но важные.
Первая. Уважение к выбору умершего, без поиска виноватых и осуждения. Важнее отставить горечь и обиду и сохранить связь даже после смерти.
Вторая. Я часто слышала, будто человек, имеющий что-то такое на уме, никогда не заикнётся об этом. Почти все они говорили: намёками, всерьёз, в шутку.
Вернее, весь фильм прошёл на грани: как-то жутко заглядывать… тем более, я стояла у этой черты – на стороне жизни.

Мы крепко сдружились на первом курсе. На втором курсе её начал бросать парень. Всё развивалось мучительно и тягуче, как тяжёлая болезнь, с обострениями и ремиссиями. Я, как могла, поддерживала её. Как, бывает, пишут про настоящую мужскую дружбу: можно позвонить в три часа ночи, напиться вместе, говорить часами. Я люблю Placebo, но слушать с тех пор не могу, особенно в ноябре.
К лету, через осень и зиму, всё превратилось в такое болото, стало невыносимо тяжело и, когда я вспоминаю теперь то настроение, оно представляется одинаковым грязно-серым, как февральская дорога. В её голове начали бродить идеи ухода с помощью нехитрого сочетания алкоголя и таблеток, которые охотно выписывали каждому посетовавшему на бессонницу студенту, и настоящего ухода, физической невозможности дальше жить.

Однажды я пришла к ней; она куда-то собиралась, невменяемая и решительная, с зациклившейся мыслью. Вручила мне записку, сказала: «Я на четырнадцатый этаж».
Это четырнадцатиэтажный дом, в нём на каждом этаже общий балкон, под балконами асфальтированная площадка. Она как-то говорила вроде того, что отпечаток будет чётким.
И вот мы вышли. Я не помню, что я думала делать, я тогда вообще вмиг отупела. Наверно, я собиралась таскать её по улицам, заговаривая зубы. И случилось настоящее чудо, не знаю, как для неё, но для меня – точно. Мы встретили её отца. Он спросил: «Девочки, вы куда?» Я смотрела в её совершенно пустые, неподвижные, прозрачные глаза – ужасный взгляд – и быстро говорила о том, что она задумала. Я тогда выдохнула, потому что смогла если не переложить ответственность, то хотя бы распределить её тяжесть.

Мне говорили, что она манипулирует. Скорее, это был торг с судьбой: или ты мне дашь его, или я умру, и всё. Но трудно беседовать об этом с опьянённым человеком, когда он сидит на перилах балкона и машет ножками над 9 этажами пустоты. Тут остаётся лишь одно: хватать его за волосы и тащить на себя. И ещё немного драться.

В той записке, кстати, среди всякого бреда была фраза: «Прости, что была камнем на твоей шее».
Вообще-то это правда, а тогда выглядело укором. Если бы ей удалось добиться своего, пусть назло, пусть сдуру, я никогда бы не смогла признаться себе, как сейчас: она тогда довела меня до ручки.
Subscribe

Comments for this post were disabled by the author