Юрий Половников (polo79) wrote in lj_live,
Юрий Половников
polo79
lj_live

Тундра

 

Полуостров Таймыр – это 900 тысяч квадратных километров, на которых человек проиграл природе, время – пространству, а ботаника – геологии. Здесь заканчивается земля, но видно, что она круглая, здесь смена дня и ночи кажутся условностью, а линия горизонта - материальной опорой.

Начало здесь

На Диксоне целых +5, но в заливе Миддендорфа, куда мы летим, погода непредсказуема. В Заполярье я прилетела в джинсах и тонкой куртке, поэтому в путь меня собирают всей заставой. В результате в экспедицию я лечу в бушлате (полярном, на овчине, с меховой маской и погонами прапорщика), ватных штанах местного пограничника и ярко-розовых резиновых сапогах. В магазине «Северяночка» на центральной площади Диксона других не было.

Мы уже укладываем вещи в вертолет, когда через летное поле проходят двое. Здороваются. Идут мимо. Парень вдруг возвращается, женщина останавливается невдалеке. «А вы Туристы? - в голосе отчетливо слышна большая буква «Т». - У нас такого, – кивок на «Ан-72», – давно не видели. Сами-то? Да с Архангельска мы, который месяц тут на метеостанции».
Рассказывает про работу, про дом, про скуку… Отходит. Опять возвращается. «Вы прямо сейчас улетаете, да? Вы когда вернетесь, к нам заходите. Да вон, на метеостанцию, видите красную башню? Обязательно заходите. Зайдёте?!»
Вылетаем в спешке: солнечное небо затягивает дымкой, от аэропорта остается видна пара ближних сараев. На Таймыре не встретишь нежной дымки Средиземноморья или драматической мглы Атлантики. Туманы на здесь опускаются резко и густо, словно шторы задернули.



Мы ставим лагерь около воды. Море блестит на солнце, гранитные глыбы спускаются к воде мягкими складками, а сразу за ними начинается тундра.
Если взять фотографию абсолютно плоской, голой равнины и в фотошопе убрать из нее зеленый цвет, получится тундра. Видя такое в реальности, глаза не верят сами себе.
Писать о тундре хочется с лаконичностью тундрового пейзажа: рыжий мох. Серый гранит. Свинцовое море. Камни в струпьях лишайника. Снова мох. Больше, в принципе, ничего и нет.
В отсутствие ботаники остается чистая геология: камни торчат из тунды, как покосившиеся надгробия старого кладбища. «Могильная тундра», - несколько антинаучно назвал эти места проходивший здесь век назад полярник Эдуард Толль.



Первую нерпу выскакиваем встречать всем лагерем. Черная голова посреди серой воды движется быстро и уверенно, словно по делам. Когда нерпа проплывает мимо в пятый раз, все только отмахиваются: подумаешь, ну кто живой нерпы не видел.
Отправляюсь вдоль берега. Солнце серебрит песок, голубые волны мягко накатывают на берег. Пляж кажется тропическим, но опущенная в воду рука немеет в секунды. В одной из бухт натыкаюсь на обломки старинного судна. Обточенные водой куски днища с коваными гвоздями и остатками кожаной обшивки, киль из цельного корня… Кажется, что лодке лет сто.
Вокруг так много пространства, что категория времени отмирает. Выхожу перед обедом, возвращаюсь – а в лагере уже ужин. На второй день блужданий по тундре становишься «транспортным средством глаза», - как писал Иосиф Бродский про человека в Венеции. На третий без особых сожалений вообще растворяешься в пейзаже. Фотоаппарат сам собой переключается на панорамный режим, резиновые сапоги становятся равны понятию «обувь», а ноги сами несут тебя вперед. Наверное, это чувство знакомо полярникам: когда идешь, бухта за бухтой, десятками километров, вперед и вперед, не чувствуя расстояния и не в силах остановиться.
И я только сейчас понимаю красоту тундры. Ее красота – это красота отсутствия. Красота мира, лишенного деталей, берущаяся из двух красок и одной прямой горизонта. «То, чего нету – умножь на два: в сумме получишь идею места», – писал Бродский про американский Кейп Код. А кажется, что про эти края. 
***
Вечером решаю прогуляться до другой оконечности мыса. Чтобы срезать, иду не вдоль берега, а прямо, через тундру. Выхожу к морю, оборачиваюсь – и не узнаю, откуда пришла.
Умом вроде и понимаю, что прошла-то всего километров семь, а горизонт - в ста, что, пойдя берегом, рано или поздно выйду к лагерю, а к утру меня хватятся и начнут искать. Но от страха ноги словно сильнее вязнут во мху, голова судорожно просчитывает, как выжить в здешних местах без компаса, спичек и ножа, а собственное существование вдруг представляется зыбким: иллюзия, а не данность.
Ощущения заблудившегося в тундре сродни кошмарному сну: вроде бежишь – а словно не двигался. Солнце стоит, как привинченное, видно на сто километров, но, кажется, шагни за ближайший камень – и пропадешь навсегда.
К счастью, через минуту я вижу вдалеке лагерь, и радуюсь ему, как родному. 
***
Утро начинается с крика: «Медведи!» Это девушка Настя вышла к морю почистить зубы, подняла голову – а там они. Не обращая внимания на шум, медведица с медвежонком проплыли мимо лагеря, высадились в пятистах метрах на берегу, побродили – и поплыли обратно, словно наблюдая с воды за людьми.
В лагере зарядили ружья, наш руководитель-полярник провел инструктаж, как действовать, столкнувшись с белым медведем (поднять руки и идти на него, громко крича), а мы стали ходить в тундру втроем: я, коллега-журналист и его карабин. План у нас следующий: если видим медведя, то 1. Я фотографирую, 2. Коллега стреляет.
Дальше, если медведь бежит от нас, я фотографирую, сколько успею. Если на нас – коллега стреляет, сколько успеет. Медведи, к счастью, к нам так и не выходят. Жалеют дураков, решаем мы.

 

Я сижу на берегу около самой воды. Небо висит низко, залив, как кастрюлю, накрыли крышкой, под которой клубится пар. Идти некуда, да и не надо, пейзаж не приедается, времени не существует, ужин – в восемь, ночь – с 5 ноября, и наблюдая, как набегает вода на белый гранит, не жалко провести жизнь.
Такое же безвременье было в иорданской пустыне. Ветер нес песок, и все, от дюн до гор, меняло свои очертания, вечно преображаясь и становясь неузнаваемым – неважно, завтра или через тысячу лет. Сидя под шатром бедуинского лагеря посреди пустыни, ясно понимаешь, что жить в этих местах можно только вот так: вечно кочуя, меняя место раньше, чем изменится оно само, ориентируясь по звездам и не тревожа небо ни шпилем, ни дымом костра.
Каким должно быть жилье человека здесь, в тундре? Кажется, что этот ландшафт замкнут в себе. С ним невозможно вступить в отношения: копать, растить еду, пасти стада, строить жилье. В нем сложно кочевать: холод и снег не дадут уйти далеко. Он независим от человека настолько, что даже не старается быть красивым: в нем нет ни капли открыточности, ничего, что можно назвать живописным.
Все, что остается человеку в этих местах – проходить, как мы: не задерживаясь, не обживаясь и не оставляя следа.
Начинается ветер, я поднимаю воротник одолженного на погранзаставе бушлата и чувствую его запах: запах табака, древесного дыма, пыльной овчины. Посреди пустоты тундры запах кажется человеческим и отчаянно живым. Торча столбом посреди пейзажа, не то чтобы острее чувствуешь одиночество…Скорее, остаешься в полном смысле наедине с собой. Когда взгляду не за то уцепиться, он волей-неволей уходит в себя, перенося во внешний пейзаж пейзаж внутренний. Это не всегда приятно, но точно – полезно.



Похолодало, палатка дрожит на ветру, ткань хлопает, словно чаячье крыло. Только поздним вечером заставляю себя вылезти и иду на противоположную часть полуострова, к океану.
Полярный день уже закончился, и солнце ползет вдоль горизонта, плавно превращая закат в рассвет. Опускается туман, взгляд медленно скользит по рыжей равнине с торчащими валунами, следы медведя уходят в соседнюю бухту, ноги то и дело проваливаются между кочек, и слышно хлюпанье, громкое и внезапное, словно звериный крик.
С холма открывается вид на океан. В тумане море сливается с небом, ветер стихает, а с ним и звук. Километрах в ста отсюда начинаются вечные льды, ледяные торосы и арктические пустыни – пейзаж, неизменный со дня творения. И каким-то внутренним чувством понимаешь: ты – на краю. Земля закончилась, дальше только край черепахи и хоботы слонов.
И кажется, что творение, если оно было, начиналось отсюда, с макушки земли. Творец был еще неопытен и строил мир, как из кубиков, из первоэлементов: земля – воздух - вода. Во всяком случае, здесь как-то легко веришь, что если Дух Божий и носился над водою, то где-то невдалеке.



Туман полностью разошелся, солнце светит по-южному, вертолет в 9, в лагере собирают вещи и фантазируют, что будет, если погода испортится и вертолет за нами не прилетит: до человеческого жилья 400 километров, еды хватит на неделю, патронов - всего один магазин. Плавник горит плохо, медведи опять подходили к лагерю, и совсем скоро ляжет снег. А может, хорошо, если не прилетит?..
В Ми-8 пахло керосином, в иллюминатор виднелись плоские кляксы островов, остовы брошенных полярных станций и разбегающееся от тени вертолета стадо оленей.
"Рейсовый Диксон-Норильск через неделю, уверена, что остаешься? Отсюда люди неделями выбираются", - удивлялся пилот, почти силой загоняя меня на борт.
В Диксоне висел туман, в Воркуте шел проливной дождь, Ан-72 всю дорогу трясло, и я думала, что в Москве мне будет не хватать этого вечного дня, этой океана, горизонта в ста километрах и ощущения, что земля круглая. Да мало ли чего в Москве будет не хватать.







 


Subscribe

Comments for this post were disabled by the author